В университете он первым делом отправлялся к Джону или Карен — своим любимым друзьям — и усаживался возле одного из кабинетов. Если кто-то из них находился там, то звал его и угощал печеньем. Когда я бывал занят, по меньшей мере полдюжины человек выражали готовность отправиться с ним на прогулку. Девон, который всего два месяца назад готов был выпрыгнуть из окна, если я оставлял его одного, теперь охотно соглашался оставаться в обществе чужих людей. Причем предпочитал женщин. Слегка поколебавшись и оглянувшись на меня, он спокойно отправлялся на прогулку с очередным провожатым. Со всех сторон я слышал рассказы о том, какой он приветливый, какой славный, как весело гоняется за толстыми раскормленными белками студенческого городка.

В аудитории, как только я начинал говорить, Девон ложился на пол и засыпал. Потом двое или трое студентов стали приносить с собой на занятия печенье, так что мои слова теперь сопровождались похрустываньем.

Уже через несколько дней стоило мне сказать: «пойдем на лекцию», как Девон устремлялся по лестнице вниз к аудитории. Если же я говорил «пойдем в кабинет», он бежал наверх.

На коллоквиумах для нескольких сотен студентов, посещаемых и преподавателями, мы с Девоном выступали тоже вдвоем. Он сидел, время от времени пофыркивая, пока я не начинал говорить, а потом часа на два погружался в сон. Если вдруг раздавались аплодисменты, то просыпался. Очевидно, он принимал их на свой счет.

Когда наступало время ленча, мы отправлялись к Миссисипи. Здесь в парке на берегу реки он мог свободно бегать. Потом мы возвращались в мой кабинет. Тут я работал за столом, а он лежал в углу на своей кровати, которую я сюда привозил.

Наверное, пес не мог поверить своему счастью. Каждый день с утра до вечера он проводил вместе со мной. Вокруг было так много интересного, и все его любили.

Вечерами в нашем «странном городе» он сидел во внутреннем дворике, обдуваемый прохладным ветерком, наблюдая за происходящим и порой отвечая лаем соседским собакам. А их было великое множество — пудели, овчарки, пойнтеры, какие-то маленькие собачонки, заливающиеся лаем терьеры; их гавканье и вой сливались в странное, ни на что не похожее многоголосье.