Но жило во мне и огромное чувство благодарности за те семь лет, которые Стэнли озарял своим веселым нравом, своей любовью и преданностью.

В сумерках мы отправились на последнюю для Стэнли прогулку — вниз по горной дороге на его любимый луг, где он наслаждался великим разнообразием всяких запахов и вспугивал птиц. Мне казалось, что Джулиус и Девон чуть-чуть отстают от нас, как бы предоставляя нам со Стэнли возможность идти вдвоем; впрочем, может быть, мне это только казалось.

Теперь, вернувшись с прогулки, я предложил Стэнли мяч, но он не проявил к нему никакого интереса. Это был, вероятно, самый сильный довод в пользу того, что предстояло сделать.

Так же отнесся он и к угощению. Доковылял до своей кровати, уснул и не пошевелился до самого утра.

Но он провел прекрасный день, и эта мысль меня утешала.

* * *

Через четыре дня, в восемь часов утра, я отвез Стэнли в ветлечебницу. Дежурная в приемной спросила меня, хочу ли я быть рядом, когда ему сделают инъекцию. Конечно, я хотел. Я не мог позволить ему умирать одному.

Д-р Кинг почти ничего не говорила. «Вы уверены, что мы поступаем правильно?» — спросил я. Она кивнула. Мы оба знали: чем меньше слов, тем лучше. Да и действительно, сказать было нечего.

Я сел возле него на пол, обнял его, положил рядом с ним его синий мяч. Бренда ввела ему в ляжку какой-то желтый анестетик. «Через несколько минут он перестанет что-либо чувствовать», — сказала она.

Тут меня охватила паника. Может быть, я должен остановить это; может быть, еще не поздно? Но я подавил свой порыв.

«Спасибо, — сказал я, крепко его обнимая, — спасибо, спасибо». Он попробовал встать на ноги и не смог. Вид у него был удивленный и растерянный. Он лизал мои руки, потом начал кашлять и дрожать. «Я люблю тебя, друг, люблю тебя, люблю тебя». Я больше уже не мог сдерживать слезы.

Глаза его широко раскрылись, он обмяк, потом вытянулся на полу, ноги его как-то странно выгнулись… Я поправил их, — он должен был и в смерти выглядеть достойно. Я все еще гладил и гладил его.