детства она никогда не оставалась одна. На работе ли, в

троллейбусе, на улице - всюду были люди, они смотрели за ней,

требовали приготовить деньги без сдачи, пробить абонемент,

перепечатать доклад к понедельнику. Любая вещь вокруг Катерины

Ивановны могла быть передвинута без нее, она ни за одну не

отвечала. В сущности, она никогда не оказывалась наедине с

неприкосновенным, цельным миром или хотя бы мирком - так, чтобы

он обратился к ней всеми своими чертами и чтобы у нее в душе

что-то ответно стало, прояснилось, явило себя. Может, там,

внутри, было всего не меньше, чем снаружи, - просторный

многоярусный пейзаж с многоярусными кучевыми облаками, небесная

укладка округлых далей, дорога, извилистая, как река, не берущая

на своем пути препятствий, а смиренно их обтекающая, так

отыскивая на земле самую лучшую, самую добрую ее морщину, -

может, там на все, большое и малое, отыскался бы ответ.

Вероятно, внутренняя и внешняя области как-то сообщались между

собой - в случайных разрывах того, что было для Катерины

Ивановны собственно жизнью. Иногда на нее напахивало

пронзительно знакомым ветром, а порой тропинка, ныряющая в

городской замусоренный сквер, каким-то одним, словно бы лишним

изгибом, словно внезапным с о б с т в е н н ы м движением среди

глиняной неподвижности выдавала свое родство с тою одушевленной

дорогой, оставляющей как есть каждый камень и куст, так проявляя

свое отдельное: не меньшее, чем у них, существование. Родство,

несомненно, означало, что дорога и тропа соединяются в какой-то

дальней точке: казалось, стоит ступить на эти земляные мозоли в

измятой траве, как придешь туда, где ты есть в действительности.

Катерине Ивановне иногда мерещилось, что душа человека не может

обитать в ноющей темноте его некрасивого тела, не может быть

одета в трикотажное растянутое платье и глухое пальто. Скорее,

она живет на свету, мелькает там, куда ты смотришь: иногда

просто вселяется в веселую клумбу с цветами, стоящими на

цыпочках, или остается, когда проходишь, в чужом, почему-то