огоньки.

***

С тех пор бессонные ночи сделались часты. Рассвет, как кислое

молоко, жиденько белелся над двумя изголовьями: казалось, он не

сможет разгореться, если мать и дочь не дадут ему хотя бы

полчаса для его таинственной работы, совершаемой без свидетелей,

- но они не могли отпустить одна другую, и кругом проступали из

темноты остатки вчерашнего дня, подобно тому, как весной из-под

снега проступает последний день прошлогодней осени, слежавшийся

и почернелый, с парой волосатых варежек, сопревших на

солнцепеке, давно утративших свою голубизну. С тех пор Катерина

Ивановна никогда не болела и была как заговоренная. Даже в

колхозе, куда ее посылали от предприятия и где городские жили в

громадном бараке с одной полураскрошенной печкой (ее негустое

тепло отдавало горелой бумагой и не доходило даже до ближних

нар, тогда как запах пронизывал все углы, и по ночам эта

развалина под голой горящей лампочкой, заслоненная от взгляда

чьим-нибудь громадным на веревке носком, казалась ненастоящей,

будто на сцене), - даже там Катерина Ивановна ни разу не

кашлянула и возвращалась с теплыми ногами, румяная как яблочко.

С врачами она по-настоящему столкнулась только тогда, когда у

матери начались обследования. Каждый раз, отправляясь узнать

какой-нибудь результат или сопровождая мать на прием, Катерина

Ивановна ужасно волновалась, будто шла на экзамен. Под тяжелым

взглядом Софьи Андреевны она неумело красилась, приводила в

порядок, размывая в раковине земляные комья с соломой и камнями,

свои резиновые сапоги, подшивала чистый воротничок. Катерина

Ивановна хотела понравиться врачу, задобрить его и в кабинете

заискивающе поддакивала, пряча сапоги, снова мутные и мокрые от

помывочной глинистой лужи около больничного крыльца, пыталась

рассказывать что-то смешное в надежде, что врач как-нибудь

примет ее за с в о ю и по знакомству, по б л а т у выдаст более

или менее благоприятный из имеющихся в его распоряжении

диагнозов. Однако ее старания пропадали зря: врачи, будто

помнили про ту злосчастную таблетку, разговаривали с ней сквозь

зубы и давали указания отрывистыми голосами. Катерине Ивановне

приходилось переспрашивать и выслушивать раздраженные окрики, из

которых она опять-таки мало что понимала полезного, и в конце

концов ею овладела такая робость перед белыми халатами,

выносившими только звуки собственных голосов и никаких других,

что она ожидала от врачей единственно смерти.