положенное на белое, чтобы лучше его рассмотреть. Это она

припомнила, как оскаленная дочь пихнула ей стакан: Софья

Андреевна всегда подспудно знала, что, претерпевая обиды, она

накапливает благо, потому что рано или поздно дочь и все

остальные будут обязаны воздать ей сторицей, потому что чужие

грехи перед ней только повышают ее права. Если бы она могла

представить, что на самом деле ничего не возместится, все

пропадет, она бы, несмотря на болезнь, сверзлась, страшная, из

распахнутой жаркой постели, схватила бы первое попавшееся под

руку и отходила бы девчонку за ее таблетку. Из-за этой таблетки

она натерпелась позора от бригады "Скорой помощи", прилетевшей

как на пожар по вызову взбудораженной Колькиной матери,

неизвестно как проникшей в квартиру и нашедшей ее, будто

пьяницу, на немытом полу. Однако Софья Андреевна лежала тихо,

благостно, следила скользящим взглядом за передвижениями врачей,

собиравших свои инструменты и бумаги, то и дело присаживаясь,

чтобы пропустить друг друга, хмуро скапливаясь перед

родственницей пациентки, которая вдруг принялась сладострастно

рыдать, уткнувшись в их пальто.

Когда врачи наконец уехали, оставив в прихожей натаявшие лужи и

сырые запахи весны, какие бывают в каждом доме среди самых

свирепых морозов после ухода компании гостей и каких никогда не

бывало в квартире матери и дочери, - наступила их первая

бессонная ночь. Сперва они обе, не сказавшие друг другу ни

словечка с самого утра, маялись в перегретых постелях, ища

прохлады под сидячими, не желающими улечься подушками. Софья

Андреевна сквозь жужжание в ушах слышала, как девчонка

вскидывается и с маху падает на другой бок: глухо гудели

кроватные пружины. Потом больная захрапела - провалилась в

какую-то глубокую щель, куда попала рукой, - а девочка,

думавшая, что без грозного присутствия матери сразу заснет,

вовсе не смогла этого сделать в одиночестве и до самого рассвета

поднималась и спускалась по огромным призрачным ступеням, - а

внизу, на самом дне ее мучительно растянутого шага, текли