терзаемой жертвы, только вместо крови с наморщенного рыльца

капала вода. Пытаясь привлечь внимание сгорбленной фигурки,

единственной живой души во всем пустом дворе, она постучала

костяшками пальцев по талому стеклу: звук получился глухой,

точно барабанили по чему-то непрозрачному. Софья Андреевна

попробовала еще, мучительно сдерживая себя: ей показалось, что

если она даст волю своему трясущемуся гневу, то попросту

расколотит это слезливое стекло с белеющими понизу скобами льда,

куда, к ее неудовольствию, прихватило новую кисейную занавеску.

Снаружи девочка, безо всякой связи с ее птичьими знаками,

обратила к своим домашним окнам сердитое лицо, но не различила

за гладью стекла неясную тень с наброшенной на плечи как бы

звериной шкурой. Все окна в их пятиэтажке были одинаковы, и в

доме напротив холодно стояли точно такие же, хотя самый дом,

штукатуренный, похожий на русскую печку, был совершенно другой.

Пресный снег почему-то отдавал на вкус железной дорогой,

проходившей далеко, за многими длинными крышами. После каждого

холодного глотка, ощущаемого до желудка, девочка грязными

пальцами щупала горло, надеясь, что где-нибудь припухнет и

заболит, но горло оставалось обыкновенное. Девочку подташнивало

от тяжелой воды в животе, вода отдавала в нос и текла из

ноздрей, так что приходилось все время швыркать и утираться.

От сипящей ямы наносило затхлым водяным теплом, от которого

толстая одежда казалась отсыревшей. Все-таки одинокое

ожесточение и уверенность, что если бы не в школу, она бы рано

или поздно все равно сумела простудиться, держали девочку

посреди размякшего и порыжелого двора. Рассеянно отведя глаза от

неувиденной матери, вообще не различив своего окна во втором

этаже, девочка побрела к качелям, где снег тоже почти растаял,

но где было все-таки белее от какой-то рваной бумаги, нехотя

кувыркавшейся на ветру. Неприкаянная фигурка по-прежнему

оставалась единственной во дворе: все время вяло блуждая, никак

не могла завернуть за угол и скрыться из глаз. Это нестерпимо