заболела и утром не встала с постели. Она не остановила

будильник, затарахтевший, как всегда, у нее в головах, и он,

квадратно белея на тумбочке, продолжал спускать накопленный за

жизнь слабеющий завод. Хотя снаружи, за шторой, сразу стали

зажигаться и складываться один к одному золотые квадраты, в

комнате было по-прежнему темно: чужие окна, сколько бы их ни

набралось, не могли осветить беду и буквально тонули в сероватом

свечении комнатного окна, призрачно стоявшего над маминым

диваном. Какое-то время девочка еще лежала, борясь с дремотой и

беспризорным звоном, но когда звук будильника задергался, будто

середина завода была намотана неровно, углами, она вскочила и,

прошлепав, схватила его, уже пустой и замолчавший за секунду до

того, как ее пальцы прижали кнопку.

От влажной маминой постели пахло как из открытой стиральной

машины, где стынет наворочавшаяся серая вода. Мать простонала,

подняла под одеялом большое колено, и на ее руке, лежавшей

ладонью вверх, пальцы зашевелились, будто ножки раздавленного

насекомого. Растерянная девочка включила люстру и сразу

вернулась, прижимая к груди твердые часы. При ярком свете

свербящего электричества ей показалось, что на диван навалена

большая тяжесть, целый воз перепутанного скарба, как это бывает

при переезде или генеральной уборке, в ожидании каких-то

перемен. Девочка сразу подумала, что мама теперь умрет, и

представила похороны в виде длинной процессии, где каждый, как

на демонстрации, несет что-нибудь искусственное, яркое, грубо

разворошенное ветром. Но какое бы количество людей она ни

вообразила, делая их из внутренней тьмы и прибавляя к процессии

сразу по несколько фигур, ее одиночество не уменьшалось и было

так велико, что она забеспокоилась, как будет сама копать для

могилы грязную землю с камнями, сумеет ли сколотить из

затоптанных досок, что валяются во дворе у сараев, приличный и

правильный гроб.

Так получилось, что раньше болела только дочь, и эти дни,

несмотря на озноб, на мятную чувствительность кожи, по которой,