что ее направленное на людей свечение есть на самом деле ее

собственный недобрый взгляд. Девочке мерещилось, что эта

таинственная сила может внезапной фотографической вспышкой

остановить всякое движение, всех застать врасплох, а после, в

наступивших серых сумерках с какими-то пустотами, поспешно

смыкающими края, разобрать ослепленных кукол на родителей и

детей: как попало, как придется, лишь бы они снова завелись и

пошли.

Тогда бы дочка учительницы досталась Колькиной матери - просто

потому, что они оказались бы рядом и подходили бы по годам.

Самая возможность этого настолько страшила девочку, что уже

через полчаса унизительного плена над кружкой жидкого сорного

чаю остановка мира, полного беспечно отошедших друг от друга

родных, начинала представляться реальной опасностью. За оконными

стеклами в черных кривых потеках от рамы до рамы сгорбленный

уличный фонарь, будто бы смотревший только под ноги, на свое

далекое пятно, как-то подозрительно играл лучами и словно

подстраивался под ровный свет терпеливо ожидающей люстры, между

тем как гостья свирепо зевала и сыпала с полной ложки на клеенку

сахарный песок. Девочку пугала ее медлительная лапа, лезущая в

растопыренные, оставляемые в ужасных позах кульки с печеньем и

сушками, и была отвратительна ее сырая, склеенная желтым тестом,

неопрятно жующая пасть. Несмотря на сонливость, гостья поглощала

свои же гостинцы с таким аппетитом, что чудилось, будто она

должна все расти и расти и сделаться размером с гору, если

доживет до девяноста лет, - и кто бы признал в ней за тем

чаепитием будущую Комариху!

Глава 4.

Девочка тоже думала, что очень любит мать, и если бы кто-нибудь

попытался доказать ей обратное - напомнив, например, что в школе

от матери попахивает кухней, что она берет руками осклизлые

тряпки и сальную кухонную варежку с торчащей из нее горелой

ватой, что в холода заставляет носить шерстяные рейтузы с

заплатой в самом глубоком месте, сделанной из собственных

штанов, - девочка восприняла бы это как страшное обвинение.

Однажды - Катерине Ивановне шел тогда двенадцатый год - мать