была одна девчонка в очень грязном платье, с развязавшейся

лентой в овсяных волосах. Временами Катерине Ивановне чудилось,

что она сидит перед своим букетом, будто тихая невеста.

Застолье, поначалу тесное и смирное, скоро распалось: гости

гомонили, пересаживались на чужие места, искали, перегибаясь

через спины и столы, недопитых бутылок. Окно, вечерея, очищалось

от наждачного налета и словно вытаивало из рам, набухающих

темнотой. Небо за окном было уже светлее домов, слившихся на

ночь в одно поместительное убежище, - по нему тянулось с

перерывом узкое чернильное облако, похожее на несколько

зачеркнутых слов, и одно, с заглавным подъемом, было, вероятно,

чье-то имя. Зеленое небо уже очистилось от всех земных, висящих

и летающих предметов и теперь не принимало даже птиц, словно и

они могли раствориться, когда оно, в свою очередь, растает,

открывая звезды. В этом последовательном исчезновении завес было

для Катерины Ивановны что-то невыразимо отрадное, и она

улыбалась, сама не замечая своей расшибленной улыбки.

Но скоро Катерине Ивановне снова сделалось беспокойно. Небесная

пустота как-то отвечала пустоте половины зала, откуда забрали

столы для поминок, - между ними словно тянуло сквозняком. Кто-то

встал, зажег электричество: одна лампочка заморгала, словно ей

попала соринка, и долго не могла раскрыться, а по стенам

заплясали, внезапно заостряясь, размытые тени ночниц. Бабочки и

мошки летели на электрический свет и выполняли в его

искусственных лучах роль танцующей пыли, преувеличивая пыльный

сонный танец, показывая его угловатый, безумный вариант. Эта

взаимная подмена живого и мертвого и то, что мельчайшие частицы

ночи были такие крупные, шуршащие, с крыльями и ногами, - все

это заставило Катерину Ивановну подумать, что ночью бывает жизнь

наоборот, для которой неумершие люди всего лишь неодушевленные

куклы. Лица вокруг Катерины Ивановны были сплошь знакомые, но

совершенно без имен и фамилий, странно от этого повеселевшие.

Катерина Ивановна узнавала только Маргариту, ходившую с