добраться или не собиралась идти, так что ее лишенный

перспективы и якобы предельно конкретный мир, вероятно, был

условным, как театральная декорация. Страшно представить, какими

нереальными делаются сумка, или ложка, или трамвай без облака в

небе или дальней горы, - но она преспокойно пользовалась всей

этой бутафорией и доверяла тяжесть своего бурно дышащего тела

любым перилам и любой стене, в сущности, безопорным.

Впрочем, вблизи ее припухлые глаза замечали все и смотрели

цепко. Если, пока она дожидалась учительницу, мимо нее

проносился, пихаясь и скользя, расхристанный ученик, она

буквально повисала на нем и читала ему нотацию сладеньким

голосом, не столько обращаясь к нарушителю, сколько апеллируя к

подразумеваемой Софье Андреевне, словно надеясь каким-то

сверхчувственным способом вместо выговора заслужить ее

преподавательскую похвалу. Колькина мать работала не больше и не

меньше как в бухгалтерии городской тюрьмы, в плотном пристрое

новенького кирпича, словно готового и предназначенного

естественным образом вырасти в один из основных заплесневелых

корпусов, уже заранее оплетенного колючей проволокой: высокие

шесты на крыше несли паутинные узоры железного пуха, удивительно

нежного в ясные дни, на фоне голубых небес. В бухгалтерии,

однако, имелся обыкновенный коллектив, видевший зеков только

издали, во дворе, где они, обритые и в ватных робах, походили на

каких-то чужеземных азиатов, - и в этом коллективе прекрасно

знали привычку Колькиной матери вмешиваться во все, что давало

пищу ее обильным чувствам и представляло ее с хорошей стороны.

Если отмечался день рожденья, Колькина мать надевала выходную

кофту яркого пунцового атласа (на которую в тон откликались

словно бы ожившие в углах огнетушители и много красной мелочи по

столам, а стенгазеты и плакаты, где преобладал партийный цвет,

получали право полного голоса) и, нарядившись так, лучшей

подружкой терлась возле именинницы. Если случались похороны, эта

женщина, зареванная до багрового отека, принимала соболезнования