мать хватает девочек за лямки фартуков, точно это рюкзаки, как

отчитывает в углу налетевшего на него хулигана, а тот, глумливо

ухмыляясь, сползает спиной по стене, и у него из брюк вылезает

растерзанная рубаха.

Одноклассники, безошибочным чутьем угадывая все оттенки чужого

стыда, дразнили дочь, изображая мать. Особенно хорошо получалось

у рыжего Кольки, когда он, напыжившись и задрав малиновый носик,

с которого сползали воображаемые очки, расхаживал по классу. Его

обычно плоские, с пришлепами, шажки делались весомыми и мерными,

так что какая-то обособленная частица сознания невольно

принималась их считать, - и пытка достигала цифры "двести" или

"триста", пока на пороге, сильно стукнув отпахнувшейся дверью,

не вырастала суровая литераторша. После небольшой заминки (из

класса словно улетала туча воробьев, оставляя мертвую тишину)

мамины шаги между рядами подхватывали счет и доводили его до

высоченных цифр, почти неприменимых в жизни одного-единственного

человека, у которого не может быть столько денег, или

родственников, или вещей, - цифр, пригодных разве что для

измерения чувств, например, для измерения нарастающей муки.

После, на улице и дома, цифры продолжали прирастать: будь у

Катерины Ивановны память получше, она после смерти матери смогла

бы высчитать (исходя из полуметра на шаг) большую часть ее

земного пути - по громадным школьным этажам, по крутым,

прихотливо виляющим улочкам, где мамина нога иногда

подворачивалась, проехав на шуркнувшем камушке; по проспекту,

где магазины; по аллее горсада, где ветер снимал с асфальта

упавшие листья, будто обертку с чего-то драгоценного... Катерине

Ивановне было странно, что после смерти матери все это ничуть не

изменилось и ничего не утратило, хотя даже разрозненные цифры

утраты были огромны, - получалось, будто счет велся чему-то

нереальному, вообще не тронувшему земной неподатливой тверди и

оставшемуся только звуками в ушах. При мысли об этом Катерине

Ивановне хотелось сложить все сохранившиеся цифры и выкрикнуть