холмистая страна возникла неким фантастически-естественным

путем. Между тем даже это, самое тайное, о чем Катерина Ивановна

даже при желании не смогла бы рассказать известными ей словами,

было у нее от матери.

Глава 3.

Софья Андреевна полагала, что любит дочь: доказательством тому

служили многочисленные девчонкины недостатки. Много терпения

требовалось для того, чтобы сносить ее постоянную вялость,

хмурость, ее привычку раскапывать пальцем дырки в мебельной

обивке, ее манеру оставлять медленно тонущие ложки во всех

кастрюлях и банках, откуда ей пришла охота зачерпнуть. Для

выражения любви не надо было целовать и гладить по головке,

следовало просто не кричать, - а Софья Андреевна никогда не

кричала. Материнскую любовь она воспринимала как добродетель,

равную - с обратным знаком - отрицательным качествам дочери и

прираставшую девчонкиными двойками, даже узлами на шнурках,

которые та с каким-то рассеянным упорством затягивала до

крепости камушков, а потом размазывала уличную грязь по всей

прихожей, брезгуя взяться за ботинок как следует и хныча, чтобы

мать разувала ее сама.

В десять-одиннадцать лет у Катерины Ивановны были ровные детские

ноги, две слабые косицы, подвязанные калачиками и напоминавшие

уши таксы, ровная пухлая грудка с двумя свистульками, как у

резиновых игрушек, но по-женски мягкий, выпирающий живот. От

живота на праздничной зеленой юбке оставались такие же

неприличные складки, как на мамином платье в мелкую

арифметическую клетку, которое она носила в школу, где ничем не

отличалась от других помятых, перепачканных мелом учительниц.

Девочка стыдилась себя, своей полноты, тридцать девятого размера

косолапо стоптанной обуви, тепловатого душка от собственного

тела, похожего одновременно на запах жареных орехов и соленой

рыбы: ей казалось, что запах выходит из-под подола на каждом

шагу. Стыд еще усиливался от того, что мать работала завучем и

словно выставляла себя напоказ: ее почужевший, словно она

говорила по радио, голос раздавался в школе тут и там,

перекрывая гвалт перемен. Дочери было нестерпимо видеть, как