палый лист, гранитный парапет и забытую на нем перчатку.

Казалось, перчатку теперь невозможно взять, потому что снеговая

скорлупа сразу сломается, пропадет, - и такая охватывала жалость

к недолговечному изделию природы, готовому разрушиться, как

только наследит пешеход или тронется переночевавший у подъезда

старый "Запорожец". Точно так же девочка жалела вечернюю комнату

- готова была не брать из нее ни яблока, ни книги, ни свитера из

шкафа, только бы она оставалась такой навсегда.

Между улицей и жильем существовали и другие тонкие соответствия,

о которых взрослая Катерина Ивановна позабыла. В сущности, мир

тогда был для нее един, потому что она еще не особенно учитывала

мать и не осознавала, что именно Софья Андреевна получила и

обставила квартиру, что именно она вышила ту внутреннюю область,

которую Катерина Ивановна смутно ощущала как свою подлинную

родину. Собственно, Катерине Ивановне мнилось, что это ее

внутренняя область послужила оригиналом для вышивки - как для

другой, висевшей над комодом, оригиналом послужил московский

Кремль. Олень и домик были, конечно, прибавлены для красоты, но

взгляд сейчас же схватывал знакомые объемы, узнавал нахмуренную

крутизну и складку, с какою один лесистый холм заходил за

другой, тогда как пара дальних, округлых, высоко приподнятых

холмов, тоже напоминавших пару бровей, в свою очередь выражала

изумление.

К счастью, в папке не оказалось схемы, с которой Софья Андреевна

снимала рисунок самодельного ковра. Правда, Катерина Ивановна

тысячу раз видела с изнанки этот желтый лист в черных засаленных

кругах: на кухне у Маргариты его подкладывали под сковородку с

жареной картошкой, а две затычки пошли под ножки стола, который

даже с ними шатался от едока к едоку, и брать с него приходилось

осторожно, будто с меряющих порции весов. Если бы Катерина

Ивановна для чего-нибудь расправила спекшийся кухонный предмет,

она бы узнала его, и внутренний мир сразу превратился бы в

фальшивку. К счастью, этого не случилось, и выходило так, будто