постепенно становясь ее вещью и ее настоящим трауром. Точно так

же и горе, которое Катерина Ивановна пока не может ощутить, со

временем созреет, и тогда ей припомнится свеженасыпанный, еще

острый и голый холмик, и холод земли в горсти, полетевшей вниз

крепко слипшимся пирожком, и мыльный вкус последнего поцелуя.

Она понимала, что сейчас ей нужно проделать все начерно, на

потом, - чтобы было на что опереться воспоминаниям.

Могилу обхлопали лопатами, обставили венками, растрясли над

шелковой хвоей большие цапленогие гвоздики. Взамен покупных

цветов Катерина Ивановна на обратном пути набрала горячих

одуванчиков - они сильно мазались желтым, и в одном цветке

шевелился, загребая волосяными лапками, черный, как свежая тушь,

будто только что покрашенный жучок. Было странно возвращаться

налегке мимо чужих могил - глядя вокруг, Катерина Ивановна мирно

думала о том, что, может быть, люди после смерти всего лишь

уменьшаются в размерах и живут в своих жестяных хибарках или

гранитных домах, а у некоторых есть целые старинные усадьбы с

колоннами и почернелой мраморной резьбой.

В столовой, снятой для поминок, Катерина Ивановна поставила

одуванчики в стакан - оборванные стебли сразу закурчавились, - и

стала смотреть на развалившийся букетик, подпершись и мигая

редкими ресницами, между которых на левом веке сидела мягкая

хлебная родинка. Есть она не могла - глотание каждого куска было

для нее как операция, - но от души немного отлегло. Ей

показалось правильным, что на кладбище она была бесчувственная,

как мать, и что теперь у нее, как и у матери, есть цветы, уже

полуувядшие, с торчащим из сонных головок желтым пухом и пером.

К Катерине Ивановне обращались, трогали ее руку, лежавшую на

столе как большая темная вещь с блестящими часами, осторожно

посматривали на нее, уступая друг другу и дожидаясь очереди.

Многие здесь, конечно, знали, что Катерина Ивановна только

сегодня и начинает жить. Кухня гремела, будто джазовый оркестр,

в дверь со двора заглядывали пропыленные пацаны, между которых