шоркала локтем, иногда роняла в тетради очки и сидела

задумавшись. В позе ее проступало что-то удивительно молоденькое

- сведенные лопатки, скрещенные ступни, зацепившие ножку

табурета, - и над ее гладко причесанной головой все было так

таинственно, так невесомо стояло в сумраке, будто готовое плавно

тронуться от малейшего толчка. Оттого, что мать участвовала в

счастливых минутах засыпания, она и сама казалась девочке

счастливой. Во всяком случае, она тогда умела, ощущая на себе

дремотный девочкин взгляд, спокойно задуматься о своем, - это

было так непохоже на пришедшие позднее бессонные ночи, когда

мать и дочь словно сторожили друг друга, безнадежно понимая, что

жизни их сцепились и застряли, желая не то разойтись, не то

окончательно совместиться, чтобы засыпать одновременно, с

легкостью свободного, самому себе предоставленного существа.

Так, изнурительной бессонницей, выражалась их взаимная

несвобода, невероятная близость, когда мать и дочь все время

мешали одна другой и просто не могли не обращать друг на друга

внимания. Позже доходило даже до того, что, пока одна что-нибудь

делала в комнате, другая пережидала, сидя совершенно неподвижно

и словно стараясь вообще исчезнуть, не дышать, - так, будто

комната была невероятно тесна, будто двоим в ней было буквально

не повернуться. А в детстве комната казалась такой просторной -

за счет живого полумрака, растворявшего углы, за счет проемов в

разные вышитые дебри и парки, за счет того, что каждая вещь,

даже запертая здесь навсегда, все-таки принадлежала целому миру,

в котором девочка пока не чувствовала границ.

В детстве комната, как и улица, представляла собой сквозное

собрание само-стоятельных вещей. По вечерам гладкий свет маминой

настольной лампы объединял их гораздо естественней и лучше, чем

четыре грубые стены, к тому времени как будто исчезавшие. В этом

скудном пологом свете, неподвижно лежавшем тут и там, было

что-то похожее на первый снег: он так же выделял высокие

округлые части предметов, соединял нетронутой волной асфальт и