полета делалась просто волшебной. Все на картине, разнообразно

замерев, ожидало взгляда, как ожидает пассажира затормозившее

такси; нарисованное - плохо или хорошо - было по природе

отзывчивей реальных вещей, слишком занятых собою, чтобы

тосковать о зрителе. Правда, много лет спустя Катерине Ивановне

попались на глаза два нехороших, напряженных натюрморта,

поразившие ее именно отсутствием ожидания, полным бесчувствием

всех этих фиолетовых бидонов и скорченных статуэток. Странное

качество никак не вытекало из достоинств или недостатков

грязноватой живописи, не проявлялось ни в чем конкретном и

объяснялось разве только тем, что представленные предметы могли

быть собраны вместе лишь перед отправкой на свалку, когда они

сделались никому не нужны, - а принадлежали натюрморты кисти

художника Рябкова. В отличие от них, рукодельные картины матери,

где все так трогательно призывало к себе, принимая лучшие позы,

давали истинный простор для полета души. Девочка принимала их

как игру: она считала, что мама, высоко поднимая иголку, делает

с нею то же, что и дети, когда катают по полу машинку или водят

по воздуху игрушечный самолет.

***

Не все найденное Катериной Ивановной между белесыми кусками

папки, было воплощено. Среди незнакомых преобладали листы с

отвратительно красивыми красотами - все эти кущи, урны и

фонтаны, живописные сами по себе и еще со всякими улучшениями

рисовальщика, словно не видевшего здесь предела возможностей,

были к тому же разграфлены на клетки, что уподобляло их некоему

точному и выполнимому рецепту счастья. В самом низу был спрятан

(Катерина Ивановна догадалась, что это было именно так) рисунок

просто страшный: ночь, поле оконченной битвы под громадной,

размером с закатное солнце, луной, гладко отливают кольчуги

мертвых, и только хищные птицы продолжают драться - одни за

русских, другие за татар. Это призрачное продолжение войны и

полированный ночной закат над каменной землей подсказали

девочке, что изображенная на картине степь каким-то образом

превратилась в потусторониий мир, - и только после смерти матери