прудок, полный цветной воды, куда макались только что написавшие

все это кисти, был все-таки лучше, нежнее. Каждая краска,

пошедшая на пейзаж, сохранялась там в виде чудного, свободного

размыва, неистраченный цвет опять торжествовал, и Софья

Андреевна тогда поняла, что все это похоже на ее несчастливую

жизнь, где лучшие чувства ее плывут, не умея приложиться к

чему-то конкретному, не доставаясь ни дочери, ни пьянице-мужу, и

реальность остается для них совершенно непроницаемой.

В детстве закрасить значило полюбить. Мать Софьи Андреевны,

преподаватель рисования, пыталась ей растолковать различные

приемы и даже, крепко ухватив, водила ее рукой, отчего кисточка

в липких сине-зеленых пальцах кивала и брызгалась. Закон

линейной перспективы, изображенный на отдельном листе,

представал в виде сетчатого невода, куда попадало все, что можно

было нарисовать, и все с ужасной силой тянули к точке горизонта

неизвестные ловцы. В общем, уроки не давали результата:

покоробленные листы очутились на шкафу, потом исчезли неведомо

куда, и предпочтение было отдано иному - вышивке.

***

Софья Андреевна полюбила вышивать картины. Блузки и салфетки

привлекали ее гораздо меньше - из-за самодовольного господства

вещи, которая, сколько ни вложи в нее труда, все останется сама

собой. Картины - другое дело: они полностью забирали отрезанный

для них кусок полотна и сами становились вещами, а кроме того,

все олени, красавицы и серые волки, выходившие из-под иглы, были

настоящие, поскольку их изображения существовали отдельно, на

больших, распадавшихся по сгибам листах. Эти рисунки, как и

большая часть домашнего скарба, были наследственным имуществом

семейства (бабушка Софьи Андреевны преподавала рукоделие в

приюте для девочек-сирот) и хранились вместе с нитками и плотным

свертком канвы, от которого всегда отстригали с краешку: при

попытке его развернуть он как бы угловато вываливался сам из

себя, освобождая целые вороха желтоватой вощеной сетки, так что

Софья Андреевна не знала, каков кусок целиком. Запас канвы