последние места, - и эта предельная конкретность, неподвижно

позволявшая себя рассматривать, странно отдавала небытием.

Дымчатые люди с желтоватых и карих настенных фотографий,

семейная память о которых имела вид замысловатых рамок,

обводивших для верности все новыми виньетками выцветавших женщин

и мужчин, - эти люди казались и, в сущности, были истинными

обитателями дома, только уменьшенными в росте по причине смерти.

Вообще размер изображений из-за их вещественности, набранной за

счет оцепенелых и полностью готовых исчезнуть вещей,

воспринимался здесь буквально: над диваном, где висело особенно

много толстеньких застекленных штук (иногда месяцами не казавших

себя и являвших, с какой стороны ни глянь, одни отражения, белые

блики), имелись, например, вышитая шелком стрекоза и акварельная

собака одинаковой величины. В большой комнате, или зале (где

жила бабуся и еще одна подселенная женщина, спавшая на полу у

подножия мебели, так что многих дверец нельзя было открыть, пока

она не встанет), помещалось высоченное зеркало, слегка раскисшее

в верхнем углу. В нем была видна как бы заброшенная часть

квартиры, темноватая, холодная, уходящая куда-то вбок, всегда

открытая на ночь. Ее существование косвенно подтверждалось

теснотой на посюсторонней половине жилья, в коридоре, на кухне,

полной энергичных локтей, шваркавших еду на черных сковородках,

- когда казалось, что все уже оттуда ушли, там обязательно

копошился, брякая горелой посудой, кто-нибудь еще.

К стене, отделявшей зазеркальное крыло, снаружи лепилась

сарайка, где сосед, передовой рабочий, держал мотоцикл, которым,

точно плугом, перепахивал смиренные окрестные дороги с

безмятежными лужицами в колеях, - и когда в пространстве,

продолжавшем залу, раздавался настырный бензиновый треск,

становилось жутко. Эта взрывная пальба и в тон ей взрывы

куриного кудахтанья рисовали на месте видимого помещения -

знакомый сарай, где были запахи бензина и помета, солнечные

щели, от которых на голые руки и ноги ложились яркие полосы,

прозрачно розовевшие по краям. Казалось, два пространства