десять шагов, Софья Андреевна все же умудрялась устраивать

тайники: в белье, под крышкой раздвижного стола, в нагретом

местечке за батареей, где с электрическим шелковым треском

рвались горячие паутины и темнота искрила, щекоча ослепшую руку,

грозя упрятанной вещи фантастическим исчезновением.

Некоторые книги, когда наступала пора от них избавляться,

действительно исчезали куда-то, - Софья Андреевна забывала, где

их искать, - и точно так же в найденных вдруг пропадали сцены,

вызвавшие ее замешательство. Сколько она ни листала и ни

разваливала наугад как будто правильно пронумерованные страницы

- все было напрасно, все зря. Софье Андреевне мерещилось, что

несколько абзацев просто выпали из книги, как могло бы выпасть

засушенное растение или личное письмо, и затерялись где-то в

квартире, что было еще опаснее, чем присутствие целого предмета,

все-таки имевшего корки, чтобы прикрыть напечатанное безобразие.

Порою она, засовывая в тайник очередного подкидыша, обнаруживала

там старого квартиранта: одутловатого, сырого, прибавившего в

весе или, напротив, высохшего в фанеру и раскрывавшегося с

треском, теряя желтые листы.

Такие находки случались, может быть, слишком часто, и Софья

Андреевна суеверно считала это наваждением. Она не знала, что

многое уже припрятывает дочь, страдающая наследственной формой

стыдливости и тайно влюбленная в несколько глянцевых открыток с

римскими героями, чьи руки восхищали ее косами плетеных мышц, а

профили в шлемах с пернатыми гребнями были, как у самых древних,

детских богов, получеловечьи-полуптичьи. Софья же Андреевна все

имущество в доме считала своим. Однажды, разбирая пластинки, она

наткнулась на умятый в щель газетный сверток с трусиками и долго

сидела, держа его на тесно сдвинутых коленях. Эти вялые трусики

с растянутыми резинками, серые от застиранной крови, она

когда-то прятала в кладовке старого дома среди ситцевых мешков с

горбатыми сухарями - помнится, сверток был всегда пересыпан

соленым хлебным песком. Розовый особнячок, вместе с соседними