чтобы не было новой жизни, не было морока, что затемнил ей ум в

последнюю мамину ночь, чтобы все вернулось и пошло по-прежнему.

Ей вдруг представилось с непреложной ясностью, что в минуту,

когда человек умирает, окружающее озаряется ему из неизвестного

угла , обливается как бы крепкой световой глазурью и после уже

не может измениться или исчезнуть, потому что для умершего

больше ничего не происходит. Смерть, будто некий закрепляющий

раствор, мгновенно схватывает все в поле зрения человека и

делает это вечным: умершего уже нельзя убрать оттуда, где он

остался навсегда. Наверное, теперь тряпичная комнатка, где

Катерина Ивановна с матерью прожили столько лет, окаменела,

пропиталась бальзамирующими солями, и с этих пор любое движение

в ней будет уже не жизнью, а изображением жизни посредством

макета, где сверху по очереди переставляются предметы и фигурки

людей.

...Катерина Ивановна крупно вздрогнула в полудреме, затекшая

согнутая нога сорвалась со ступеньки, и от нее по телу побежал

мурашливый озноб. Раскаленная лампочка над головой грубо

освещала шершавую штукатурку, от тишины в ушах надувались

пузыри. Катерина Ивановна неловко поднялась, одернула платье:

тут же нестерпимо запестрела плитка лестничной площадки, словно

кто-то тянул из-под ног побитый шашечный узор. Катерину Ивановну

качнуло, покатило по стене и бросило на дверь, поплывшую куда-то

с незнакомым раздирающим скрежетом.

Медленно раскрылась тусклая щель. Катерина Ивановна схватилась

за ручку, чтобы не дать двери распахнуться совсем, но та

внезапно вильнула, и Катерина Ивановна почти упала в прихожую,

запнувшись о забытый маленький венок. Проволочный венок

хлобыстнулся ничком, отрясая мусор, и сразу все сделалось

неестественным, клейким, дерущим, стоило чего-нибудь коснуться,

кожные нервы, будто всюду был пролит засохший пятнами густой

сироп. С липким треском отдирая ноги от пола, вымытого

Маргаритой, Катерина Ивановна прошла немного вперед. На тумбочке

и на полу стояли банки с водой из-под цветов: в одних вода была