А была такая рослая, плечистая, ее ученики - девятиклассники,

десятиклассники, - не всегда дорастали до ее сердитых бровей.

Терпеть не могла, если Катерина Ивановна где-нибудь

задерживалась, требовала отчета до минуты, и всегда выходило

так, что час или два проваливались куда-то... Какая-то туманная,

разреженная жизнь, никак ее не соберешь, а ночами не спится,

слушаешь тепловозные гудки, которых днем не бывает, и все внутри

дрожит, и кажется, будто это в тебя, как в трубу, дует пустынная

ночь. Вот опять прозвучало - жалобней и чище, чем в квартире.

Катерина Ивановна попыталась привалиться к стене, подремать, но

в мозгу, будто заведенные, закрутились части чужих движений и

разговоров: костлявые руки надламывали упаковку таблеток, листва

бросалась в окно автобуса, кто-то кого-то без конца пропускал в

дверях, резко отступая, отъезжая, как каретка пишущей машинки,

опять и опять начиная строку. ...Сегодня, когда ехали на

кладбище, деревья и кусты, обращенные к дороге, были в ливнях

засохшей грязи, а старая трава на обочине казалась войлочной,

шерстистой. Катерине Ивановне чудилось, будто хлесткая слякоть

отпечаталась на юных листьях внезапной майской жарой и будто все

вокруг было резко остановлено как есть и теперь шевелится уже не

само, а просто кто-то треплет вялую макетку. По контрасту

кладбище выглядело удивительно живым, острые травины на пригреве

были, будто шприцы, переполнены соком. Сквозь наплывающий сон

мать посмотрела на Катерину Ивановну и со вздохом, подоткнув

плечом полурасстегнутую в серой наволочке подушку, отворотилась

к стене. Осердясь на дочь, она всегда брала в руки какую-нибудь

случайную вещь и принималась ее гладить, голубить, будто самое

дорогое на свете. Если бы можно было сейчас стереть бесконечные

ссоры с ней, особенно за последние месяцы... Катерина Ивановна и

мать отчужденно молчали по многу часов, но этих пауз всегда не

хватало, чтобы помягчеть и заговорить по-хорошему, всегда

что-нибудь зловредное подворачивалось на язык. Времени в конце

концов так и не хватило. Катерине Ивановне теперь хотелось,