оправдания. Маргарита морщилась, щурилась, никак не хотела

уходить. Ее стеклянные буски и вязаная накидка с кисточками

казались Катерине Ивановне какими-то старушачьими, таящими

угрозу. Наконец Маргарита смирилась, зашарила по карманам,

собираясь что-то дать Катерине Ивановне, но доставая только

завитые бумажки и черные копейки. Катерина Ивановна уже

взбиралась на крыльцо, невпопад отвечая, что ничего не надо,

пусть Маргарита не беспокоится. Обернувшись через минуту, она

увидела, как мелькают над асфальтом ноги Маргариты, забрызганные

грязью. Казалось, она ужасно торопится, но, может, это выглядело

так из-за набравшей силу, жадно хватающей белую добычу темноты.

Подъезд был пуст голой и гулкой ночной пустотой, надписи на

стенах выглядели как тени чего-то существующего, каких-то

невидимых, стоящих в воздухе решеток. Руки Катерины Ивановны

дрожали, и ей понадобилось минут пятнадцать, чтобы, ставя сумку

то на одно, то на другое приподнятое колено, нашарить беглую

связку. Еще больше времени у нее ушло, чтобы понять: то не дрожь

мешает ключам ладно войти в замочную щель. Теперь, глянув

внимательно, Катерина Ивановна узнала отвалившиеся от щели

инструменты: то была связка от Маргаритиных замков, разболтанных

и капризных, с которыми Катерина Ивановна тоже намучилась: они

словно хватали вставленные ключи зубами, так что насилу

удавалось расшатать и выдернуть. Теперь по инерции тех усилий

Катерина Ивановна еще долго продолжала клевать и царапать свои

замки, пока не сообразила, что именно ей хотела отдать

Маргарита. Несомненно, то была ее собственная связка: Маргарита

взяла ее себе, потому что не ехала со всеми на кладбище, а

оставалась у Катерины Ивановны дома, чтобы по обычаю вымыть за

покойной тусклые полы. Маргаритина гроздь металла, с одним

огромным, как римская цифра, уродом, вероятно, ничего не

открывавшим, валялась на тумбочке со времен, когда Катерина

Ивановна жила у добрых людей, и в тесной спешке сегодняшних

утренних сборов она, похоже, спустила ее в глубину набитой сумки