темноты то здесь, то там выдергивали нитку, прочертил на щеке

Катерины Ивановны холодную дорожку, мелко зарябил на скудном

электрическом свету. Идти было недалеко - сырым глубоким

переулком, через один перекресток, обмелевший ночью до

асфальтового дна, мимо подъезда Катерины Ивановны и под арку.

Две сутулые женщины, большая и поменьше, шагали тесно, иногда

разделяясь перед моргающей лужей, иногда исчезая из виду между

редкими, не достающими друг до друга фонарями. Ничто - ни

дерево, ни скамья - не было освещено сразу с двух сторон, ничто

не соединяло собой фосфорические островки с узорной сеткой

молодых, ядовито-прозрачных листьев, - они, эти кустистые

области, словно и не были частью и протяжением улицы, поэтому

каждое появление женщин из темноты казалось случайным и

последним. Маргарита все время тихо говорила, что сейчас они

попьют на кухне чаю, что Катерина Ивановна поживет у них в семье

как своя, - и когда надо было перепрыгнуть слякотное место, ее

резковатый голосок тоже прыгал.

А Катерине Ивановне казалось, что она идет к себе домой. Сначала

она думала, что это из-за ее обычной слабости: на улице видная

впереди вывеска магазина или просто деятельная дверь, впускавшая

и выпускавшая множество народу, легко создавали у нее иллюзию,

что она идет именно туда, и часто ей казалось, что все,

обещанное притянувшими ее рекламными щитами или грубыми красными

лозунгами, помещается именно в зданиях, на которых они висят и к

которым ее несет. Но чем ближе был ее подъезд, тем Катерине

Ивановне делалось яснее, что в ее жизни ничего не изменилось,

просто она неизвестно почему оставила мать без присмотра на

целый день.

Она заспешила - мимо жестяного гриба над сырым песком, мимо

искривленных качелей, будто силящихся подтянуться на мокрой

перекладине. Подъезд был распахнут и тих, на левой створе дверей

поверх мозоли из бумаги и клея белело свежее объявление.

Катерина Ивановна вдруг поняла, что Маргариту никоим образом не

следует пускать наверх, и загородила ей дорогу, бормоча какие-то