чувство бесприютности, особенно донимавшее Катерину Ивановну с

тех самых пор, как мать перестала храпеть по ночам и стала

дышать тяжело и страшно, словно кто-то раз за разом наступал на

пустой бумажный мешок.

Такое случалось и прежде, особенно после ссоры, когда они в

десять часов выключали электричество: по мере того, как вещи,

словно припоминаясь и восстанавливаясь по памяти, возникали из

темноты, на обеих сходила бессонная ясность, и одна боялась

потревожить бодрствование другой - более, чем самую чуткую

дрему. Обе лежали не шевелясь, обе замирали, когда внезапно

хлопала дверь подъезда или начинал гудеть водопровод. И в гостях

у Маргариты было то же самое, только шершавое дыхание слышалось

не слева, а справа, и ночные звуки возникали непривычные,

объемные - скорее мутные шумы, - чувствовался пятый этаж,

большой проспект с трамваями и тополями. Резкая новизна

трамвайных трелей (ночью и сверху казалось, что по этим

освещенным аппаратам кто-то звонит, звонит издалека) заставляла

Катерину Ивановну бояться, что старуха все-таки будет

потревожена, хотя она и понимала, что та как раз приучена к этим

долгим безответным звонкам. Катерине Ивановне было неуютно от

каменного простора, от высоты, и к этому прибавлялась странная

двухкомнатность Маргаритиной квартиры. Гостье, привыкшей к

одинарному жилью, вторая клетушка представлялась каким-то

секретным местом, где происходит совсем не то, что на открытой

половине жилья. Именно здесь Катерину Ивановну посетила смутная

догадка, что ей всегда и везде полагается делить помещение со

старухой, что это и есть ее настоящее место и судьба.

Она не могла объяснить, почему: видимо, причина заключалась в

том, что тридцатипятилетняя Катерина Ивановна еще совсем не жила

и не имела своего настоящего горя, поэтому ей придавались - как

дополнение до целого человека - чужие немощи, болезни,

сдавленные вздохи в темноте. Катерина Ивановна пыталась себе

объяснить, что ей просто нужен чей-то жизненный опыт, больший,

чем у подружки Маргариты, менявшейся по ходу жизни, будто